TOP
6 июля принято вспоминать Анатолия Борисовича Мариенгофа фигуру, которую традиционно представляют как поэта, драматурга, сценариста и одну из самых заметных личностей литературной жизни первой половины XX века. Однако при всей кажущейся глянцевости образа «первый денди Советского Союза», друг Есенина, соратник имажинистов за блеском биографии скрывается довольно неоднозначная и даже противоречивая фигура. Самое время задаться вопросом: действительно ли вклад Мариенгофа в отечественную литературу столь велик, как нам пытаются внушить?
Имажинизм как кратковременная вспышка
Начнём с того, что литературное течение, с которым Мариенгоф прежде всего ассоциируется, имажинизм было крайне недолговечным и во многом декоративным. Если футуристы, акмеисты и даже символисты оставили глубокий след в культуре, то имажинисты просуществовали меньше десятилетия, и их вклад в развитие литературы скорее эстетический, чем содержательный. Сам термин быстро стал почти ругательным за склонность к излишней метафоричности, манерности и пустой игре слов.
Мариенгоф, один из «отцов-основателей» имажинизма, по сути, построил карьеру на моде и скандалах, но не на серьёзных художественных достижениях. Его стихотворные опыты, по мнению многих литературоведов, уступали по глубине как его современникам, так и предшественникам.
Слава по соседству с Есениным
Одним из главных источников интереса к Мариенгофу остаётся его дружба с Сергеем Есениным. Их тандем нередко представлялся как союз двух поэтических титанов, но реальность гораздо прозаичнее. Есенин был яркой, самобытной фигурой, чьи строки до сих пор звучат с подиумов и сцены. А Мариенгоф остался в его тени, и если бы не совместные публикации и мемуарные скандалы, едва ли о нём сегодня вспоминали бы столь часто.
Именно его скандальные «Роман без вранья» и «Мой век, моя юность, мои друзья» стали причиной недоумения даже среди современников. Эти мемуары скорее набор откровений на грани предательства, чем трезвый взгляд на эпоху. В них Мариенгоф изображает себя как безусловного героя, умаляя достоинства других, включая самого Есенина. Получилось автопиарное сочинение, наполненное самомнением и избирательной памятью.
Эстетствующий наблюдатель, а не творец
Часто упоминается, что Мариенгоф автор киносценариев и пьес. Однако даже здесь сложно найти что-то действительно выдающееся. Его сценарии («Комедия строгого режима», «Саша вступает в жизнь» и прочие) не стали вехами в истории советского кинематографа. Они были типичными для своей эпохи, вторичными по содержанию и не запомнились массовому зрителю.
То же можно сказать и о его детской литературе мало кто сегодня сможет назвать хотя бы одно его произведение, читаемое новыми поколениями. Его тексты утонули в массе советской детской прозы, не выделившись ни стилем, ни сюжетом, ни оригинальностью подачи. В отличие от Чуковского, Маршака или Носова, Мариенгоф не стал «голосом детства».
Скульптуры, портреты и мифология
О Мариенгофе говорят как о человеке, которого изображали скульпторы и художники. Но не следует путать светскую популярность с культурной значимостью. Быть модным не значит быть великим. Его образ, с сигарой и тростью, в эффектном галстуке и шляпе это образ публициста и тусовщика, не творца. А мода на денди исчезает с каждой новой эпохой. Не случайно сейчас, в XXI веке, имя Мариенгофа вызывает интерес скорее у исследователей культурного антуража 1920-х, чем у любителей литературы.
Вечная вторичность
Мариенгоф писатель, о котором вспоминают не за его произведения, а за связи и анекдоты. Он не стал двигателем литературных идей, не открыл новых форм, не создал школы. Даже имажинисты не смогли стать влиятельным течением. Его судьба это судьба фигуры эпизодической, ловко встроившейся в авангардную эстетику и вытянувшей из неё максимум пользы для собственной репутации. Но влияние это не участие, а результат. А вот с результатами у Мариенгофа всё оказалось печально.
Анатолий Мариенгоф пример того, как харизма, дружба с великими и умение себя подать могут создать устойчивый культурный миф. Но за этим мифом скрывается творец, произведения которого быстро устарели, а значимость которых сильно преувеличена. Вместо устойчивого литературного наследия он оставил нам образ человека, который хотел блистать и в этом, пожалуй, добился большего, чем как писатель.
